Город зеркал. Том 1  - Джастин Кронин

– Кливленд! – орет водитель. – Все на посадку на Кливленд!

В начале очереди какая-то суета. Мужчина потерял билет, и теперь пытается объясниться. Пока все ждут решения вопроса, стоящая впереди мальчика женщина оборачивается к нему. Ей, наверное, лет шестьдесят, у нее аккуратно заколотые булавками волосы, блестящие голубые глаза и манера держать себя, которая кажется ему величественной, даже аристократической. Манера человека, которому подобает всходить на океанский лайнер, а не садиться в грязный автобус.

– Что ж, молодой человек, держу пари, вы направляетесь в интересное место, – приветливо говорит она.

Ему вовсе не хочется говорить, напротив.

– Колледж, – отвечает он, и слово будто застревает у него в горле. Когда женщина ничего не говорит в ответ, он добавляет: – Я отправляюсь в Гарвард.

Она обнажает в улыбке зубы, искусственные, все до единого.

– Как чудесно. Гарвардец. Твои родители должны очень гордиться тобой.

Подходит его очередь, он сует билет водителю, идет по проходу и выбирает себе место сзади, как можно подальше от женщины. В Кливленде он пересядет на автобус до Нью-Йорка, потом, проспав ночь на жесткой скамейке на автостанции Порт Оторити, с зажатым между ног чемоданом, он сядет на первый автобус до Бостона, отправляющийся в пять утра. Когда мощный дизель автобуса пробуждается ото сна, он наконец-то поворачивается к окну. Снова начался дождь, его капли пятнают стекло. Место, где парковался его отец, уже пустое.

Автобус трогается, и он открывает лежащий у него на коленях пакет. Удивительно, насколько он голоден. Впивается зубами в бутерброд. Шесть укусов, и нету. Он выпивает всё молоко, не отрывая рта от пакета. Потом морковь, которую он съедает мгновенно. Он едва чувствует вкус; смысл просто в том, чтобы есть, наполнить пустое место. Покончив с прочим, он открывает пачку с печеньем, на мгновение задерживаясь, чтобы поглядеть на цветные картинки с цирковыми зверями в клетках: белый медведь, лев, слон, горилла. Барнумовские «Энимал Крекерс» были его основной едой в детстве, но лишь теперь он замечает, что в каждой клетке их по два, мать с ребенком.

Он кладет печенье на язык, давая ему растаять, покрыть внутренность его рта ванильной сладостью, снова и снова, пока коробка не пустеет. А потом закрывает глаза в ожидании, когда придет сон.

Почему я рассказываю всё это в третьем лице? Наверное, потому, что так легче. Я знаю, что мой отец желал добра, но мне потребовалось много лет, чтобы переварить боль от его решения. Я простил его, конечно же, но прощение – не то же самое, что понимание. Его непроницаемое лицо, его небрежный тон: все эти годы спустя я так и не понял, как он мог с такой очевидной легкостью изгнать меня из своей жизни. Мне кажется, что одной из главных наград за то, что ты вырастил сына, будет просто продолжать радоваться общению с ним, когда он займется настоящими взрослыми делами. Но у меня нет сына, так что я не могу ни подтвердить, ни отрицать это.

Таким образом, в сентябре 1989 года я оказался в Гарвардском университете. Советский Союз на грани развала, экономика в затяжном кризисе, общее настроение в стране – усталость и скука. Десятилетие жизни по течению, без друзей, сирота не по названию, но по сути, минимум имущества и ни малейшего понятия, что из меня выйдет. Я никогда не бывал в кампусе, на самом деле никогда не уезжал восточнее Питсбурга, и после двадцати четырех часов в дороге мое сознание было в таком состоянии, что всё вокруг казалось практически галлюцинацией. На Южной станции я сел на поезд до Кембриджа (впервые сел в подземку) и поднялся с усыпанной окурками платформы в суету Гарвард-Сквера. Казалось, за время пути сменилось время года; сырое и теплое лето сменила резкая осень Новой Англии, с пронзительно голубым небом, настолько ярким, что, казалось, его можно было ощутить на слух. Холодный сухой ветер обдувал меня, и я ежился в своих джинсах и футболке, в которой проспал ночь. Время было едва после полудня, и на площади было полно народу, в основном молодежи. Все совершенно свободно себя чувствующие в этом месте и целенаправленно куда-то идущие, парами, группами, смеясь и разговаривая между собой с уверенностью передаваемых эстафетных палочек. Я попал в чуждую для себя реальность, но для них она была домом. Мне надо было добраться до общежития под названием Уигглсворт Холл, однако я стеснялся у кого-нибудь спросить, как мне туда пройти, – сомневаясь, что они вообще со мной заговорят, – а еще я понял, что проголодался, и прошел на квартал в сторону от площади в поисках места, где можно недорого поесть.

Позднее я узнал, что выбранный мной ресторан, «Бургер Коттедж» мистера и миссис Бертли, является достопримечательностью Кембриджа. Я вошел внутрь, в атмосферу жарящегося лука, от которой слезились глаза, в шум толпы. Казалось, сюда втиснулась половина города, усевшись за длинными столами. Все говорили между собой, перекрикивая друг друга, в том числе повара, которые выкрикивали заказы с такой же громкостью, как орут на футбольном поле квотербеки. На стене над плитами висела огромная черная доска с подробными описаниями наиболее популярных бургеров, сделанными цветными мелками. Я о таких в жизни не слышал. С ананасом, с сыром с плесенью, с яичницей.

– Ты один?

Обращавшийся ко мне мужчина был больше похож на борца, а не на официанта – огромный бородатый парень в переднике, грязном, как у мясника. Я тупо кивнул.

– Одиночки только у стойки, – скомандовал он. – Стул себе найди.

Место за стойкой только что освободилось. Официантка за стойкой схватила грязную тарелку предыдущего клиента в тот самый момент, когда я приставил чемодан к стойке и сел. Не слишком удобно, но, по крайней мере, моя поклажа не у всех на виду. Достав из кармана карту, я начал ее разглядывать.

– Что будешь есть, милый?

Официантка, женщина в годах, с усталым лицом и пятнами пота в подмышках на футболке с эмблемой «Бургер Коттедж», уже стояла передо мной с планшетом и карандашом в руках.

– Чизбургер?

– Латук, помидоры, лук, пикули, кетчуп, майонез, швейцарский, чеддер, проволоне, американский, в какой булке, простая, из тостера?

Это было всё равно что ловить вылетающие из пулемета пули.

– Наверное, все сразу.

– Хочешь все четыре сорта сыра?

Она подняла взгляд от планшета.

– За это придется заплатить подороже.

– Извините, ошибся. Только чеддер. Чеддер вполне пойдет.

– Из тостера или простая?

– Извините?

Она окончательно подняла взгляд и посмотрела на меня с тоской.

– Ты… хочешь… булку… из… тостера… или… простую?

– Иисусе, Марго, полегче ты с этим парнем, а?

Голос принадлежал мужчине, сидевшему справа от меня. До этого я старательно смотрел вперед, но тут повернулся. Рослый, широкоплечий, но не слишком мускулистый, с пропорциональным лицом, от которого возникает впечатление, что его сделали поаккуратнее, чем у остальных людей. В мятой рубашке-оксфорд, заправленной в потертые джинсы «Левис», темные очки на макушке, удерживаемые на месте волнистыми каштановыми волосами, правая нога лодыжкой на левом колене, в плоском ботинке, надетом на босую ногу. Периферийным зрением я воспринял его как совершенно взрослого человека, но теперь увидел, что он старше меня всего на год, может, на два. Разница была не в возрасте, а в манере себя держать. Он излучал ауру причастности, того, что он дитя племени, отлично знающее все обычаи.